Мессия

Главная идея Уилсона – «оставить музыке как можно больше места». Вместо декораций – графические линии, выхваченные софитами. Вместо эмоций – застывшие, почти скульптурные позы. Режиссёр словно переводит ораторию на язык абстрактной живописи: сцена превращается в гигантский холст, где каждый кадр мог бы стать отдельной картиной.

Елена Цаллагова, с её хрустальным и трепетным лирическим сопрано, обладает именно тем голосом и сценической природой, которые идеально вписываются в эстетику Уилсона. Она становится частью сценической картины. Ее движения – медленные, выверенные жесты, её пластика – продолжение линии, созданной светом, и голос её, неземной, парящий, бесплотный, кажется, исходит из того же потустороннего мира, что и свет на сцене.

Сам Уилсон называет свой метод «созданием контейнера». Строгая структура «Мессии» (чередование сольных номеров и хоровых фрагментов) стала для него идеальной отправной точкой для сюрреалистических образов. Здесь нет прямого сюжета – только течение духовной энергии, которое режиссёр визуализирует через мистический свет и монохромную графику.

Этот спектакль уникален тем, что использует не оригинальную партитуру Генделя, а её знаменитую обработку, сделанную Моцартом в 1789 году. Дирижёр Марк Минковски сравнивает это с тем, «как если бы Ван Гог решил нарисовать на свой лад "Мону Лизу"». Моцарт добавил больше симфонического размаха, новых инструментов и изменил мелодические линии, перенеся произведение из строгого барокко в классицизм – и это добавило музыке особого света и надежды, что идеально совпало с визуальным языком Уилсона.

«Если не смотришь на балкон – ты потерял зал!»: Анастасия Галицина вспоминает Боба Уилсона